Да исповедятся Господеви милости Его, и чудеса Его сыновом человеческим. Пс. 106, 8
Произошла эта история давным-давно. Окончив училище, я устроилась на работу и там впервые в жизни встретила православного верующего – заведующую нашим отделом. Она-то и привела меня в церковь. Со временем Православие стало моей жизнью. Однако мои родственники и домашние остались вне этого процесса, и постепенно сложилась ситуация, к сожалению, весьма типичная: в семье началась тихая война. Выражалась она в том, что из дома периодически исчезали все иконы, молитвословы и святоотеческая литература; я же читала правило, запершись в ванной, и постоянно измышляла благовидные предлоги отлучек из родных стен, чтобы тайком побывать в храме. Дошло до того, что я – домашняя и безответная «маменькина дочка» – чуть было не ушла из дома. Но Господь не допустил подобных крайностей.
Забегая вперёд, скажу, что все мои родные милостью Божией пришли в Церковь, а некоторые к сегодняшнему дню уже преставились, сподобившись христианской кончины. Царствие им небесное!
Следует отметить ещё одну особенность нашей семьи: жили мы всегда скудно. Поэтому отношение к вещам было сугубо рачительным. Порча или пропажа имущества воспринималась исключительно драматично, так как на приобретение чего-либо нового не было средств. Но это к слову.
Наступил великий пост 1997 года. Я, немного набравшись опыта в церковной жизни и некоторых теоретических знаний из книг, решилась провести пост со всей возможной строгостью и самоотдачей. Что и говорить: ожидаемая Пасха была для меня особо значима и торжественна..
Наступивший Великий Пяток ознаменовался нечаянным событием: на вынос Святой Плащаницы меня из дома отпустили официально.
Самая поздняя (по времени) вечерняя служба была в кафедральном соборе. Отпросившись пораньше с работы, я примчалась в храм почти к началу богослужения, хотя и оказалась в последних рядах. Почти все молящиеся держали в руках зажжённые свечи. Это было ново, и я сперва тщательно следила, чтобы никого ненароком не «поджечь». Но постепенно служба целиком захватила моё внимание, и я уже ничего вокруг не замечала.
Из состояния «погружённости» меня внезапно вывел очень резкий и неприятный запах. Он совсем не был похож на запах горящей ткани, и я не поняла, откуда он исходил. Да, впрочем, решила на эти мелочи не отвлекаться. Спустя несколько минут меня кто-то потянул за рукав. Двое молодых людей с затушенными свечами, сильно смущаясь, сунули мне в руку 20 гривен и, пробормотав что-то невнятное, поспешно ретировались к выходу. Я ничего не поняла. В конце концов, кто-то тихо сказал: «Девушка, у вас куртка прожжена». На спине моей куртки тонкая чёрная болоньевая ткань разлезлась в невероятных размеров дыру, из которой безстыдно торчал отвратительно-белый ватин. Моё сердце остановилось.
Сейчас я могу совершенно искренне сказать: я ни мгновения не думала об испорченной вещи. Но передо мной вдруг предельно отчётливо стал факт: в церкви я официально, и значит, виновата во всём будет церковь; и значит, с таким трудом достигнутый мир в семье будет вновь безнадёжно разрушен; и значит, мне будет категорически запрещено даже на несколько метров приближаться к храму; и уж совершенно точно – столь долгожданная и такая близкая Пасха будет служиться без меня. Жизнь прекратилась.
В отчаянии я разрыдалась.
Вообще я плохо помню, что было потом. Кажется, я, рыдая, брела за крестным ходом, обращая на себя всеобщее благоговейное внимание. Потом в апатичной безысходности сидела на лавке в храме, и какая-то сердобольная старушка увещевала меня обратиться за помощью к Богородице «Скоропослушнице». Позже я молча стояла перед указанной мне иконой, даже не пытаясь о чём-то просить, потому что не верила, что мне кто-либо сможет теперь помочь.
Домой я вернулась поздно, и меня никто не вышел встречать, как было заведено. Забившись за вешалку в маленькой прихожей «хрущёвки», я старательно свернула злополучную куртку в комок и сунула её в самый укромный угол.
Следующий день был выходным и я планировала посвятить его всевозможным пасхальным приготовлениям. Вместо этого мне пришлось уныло солгать о внезапно изменившемся графике. Поутру, тщательно скрывая свой тыл, боком выскользнув из дома, я отправилась безцельно бродить по городу. Ситуация казалась безвыходной и я даже не пыталась её исправить. Привлекая взгляды любопытных прохожих безсовестно-дырявой курткой, я в который раз прокручивала в уме вчерашний инцидент. И конечно пришла к тому, к чему должна была, в конце концов, прийти: Бог ведь непременно должен был знать, чем мне грозит подобно несчастье, и всё-таки допустил его. Почему? Зачем? Он мог мне помочь! И не помог… А дальше пошло, как по маслу. Я накрутила себя до такой степени, что, наконец, резюмировала: Ты – Сам по Себе, я – сама по себе. Всё, поиграли в благочестие, и довольно. В ту же минуту я почувствовала, что ни сама себе, ни окружающий мир мне абсолютно не нужны. В жизни смысла нет. Да и самой жизни больше нет. Всё вокруг – смерть.
Домой я вернулась совсем разбитой. Даже не пыталась больше ничего скрывать. На полные ужаса возгласы моих родных неожиданно для себя «выдала»: подошла на остановке к хлебному киоску, чтобы купить батон, и пока покупала, не заметила, как сзади подошёл пьяный мужик с сигаретой в руке. Нечаянно угодил сигаретой в куртку – вот и дыра. Да с пьяного что взять…
Несмотря на то, что это была ложь от первого до последнего слова, (кроме действительно купленного батона), я почувствовала неожиданное облегчение. Особенно, когда услышала, какие безпощадные поношения и проклятия посыпались на голову несчастного мифического мужика. На сей раз церковь была спасена…
В тот же день соседка – профессиональная швея – искусно починила злосчастную куртку, так что она стала даже лучше, чем была прежде. (Я до сих пор её ношу!). Так, казавшаяся катастрофической, ситуация счастливо разрешилась.
Но теперь возникла гораздо худшая проблема: я поссорилась с Богом. И это – накануне Пасхи! Я отчётливо понимала, что в храм идти не могу, так как реально опасалась, что с моим появлением там рухнет купол. Однако с каждым уходящим часом, приближающим начало праздничной службы, моё желание пойти на всенощное бдение возрастало с геометрической прогрессией. Я очень трусила, но изо всех (весьма скромных) сил моего умишки, пыталась найти способ попасть на праздник.
Что можно было придумать? Как гарантировать себя от «праведно движимого на ны гнева Божиего»? Причём гарантия должна быть железной, а значит, условия нужно выдвинуть совершенно невозможные: если случится то, чего не может быть, значит, мне можно будет с безопасностью войти в храм.
И тут услужливый и хитрый разум подсунул подходящую мысль. Я стала перед иконами и ничтоже сумняшеся изрекла: «Господи, если Ты хочешь (!!!), чтобы я была на Твоём Празднике, сделай так, чтобы в церковь меня пригласил человек, с которым я не знакома». Это был нонсенс. Я была на сто процентов уверена, что и среди моих тогдашних знакомых не нашлось бы человека, которому пришло бы в голову пригласить меня на службу в церковь. А уж незнакомый… Это абсолютно невозможно. И в то же время в душе возникло горячечное желание, чтобы всё именно так и случилось.
Время шло. На улице темнело. Мои домашние мирно отдыхали. Начало Пасхальной всенощной было уже совсем близко. Я, как загнанный зверь, металась по квартире из угла в угол. Ничего не происходило. Мною в который раз начинало овладевать отчаяние.
Вдруг в полной тишине загремел оглушительный телефонный звонок. Я в один прыжок пересекла комнату и с замиранием сердца подняла трубку.
– Алло.
Незнакомый женский голос сказал:
– Ирочка? Приходите сегодня на службу в церковь.
Почти не дыша, одними губами я прошептала:
– Кто это?
– Вы меня не знаете. Я мама вашей заведующей.
Мне даже не пришло в голову поинтересоваться, что побудило её позвонить мне. Я просто тихонько положила трубку, тихонько взяла корзинку с куличами и тихо отправилась на своё первое в жизни всенощное бдение.
По сей день я не знакома с мамой моей, бывшей теперь, заведующей. Даже не представляю, как она выглядит.
Однажды я всё-таки спросила у Лены, почему год назад её мама позвонила мне с таким странным предложением?
Лена задумалась.
– Я и сама ничего не могу объяснить. Мы тогда прилегли отдохнуть перед службой. Вдруг мама вскочила и начала что-то лихорадочно искать в шкафу. Я удивилась и спросила:
– Мама, что ты делаешь?
Не прекращая поисков, она сказала:
– У тебя записан телефон твоей новой сотрудницы? Её, кажется, Ирой зовут.
Потом, когда она положила трубку, я спросила:
– Зачем ты звонила?
Мама обернулась и сказала:
– Не спрашивай. Я и сама не знаю, зачем. Так надо.
Проникновенно сказал преподобный Ефрем Сирин: «Сокрушайся, душа моя, сокрушайся о тех благах, которые ты приняла от Бога и погубила. Сокрушайся о делах злых, сделанных тобою, о всём том, где показал Бог Своё долготерпение к тебе».
р.Б.Ирина
г.Днепропетровск
(31)